16 мая 2020
574

«Государство и безопасность в новой и новейшей истории России»

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ

МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ (УНИВЕРСИТЕТ)

МИД РОССИИ

 

 

Кафедра всемирной и отечественной истории

 

 

Реферат по курсу 

«Государство и безопасность в новой и  новейшей истории России»

 

 

 

на тему «Переходный период» к военно-силовой парадигме развития сценария военно-политической обстановки (ВПО) в 2019–2025 годы

 

 

 

 

 

 

 

Выполнил: студент 

12 академической группы  

2 курса факультета МО (МО-МИЭП)

Заплаткин Иван Дмитриевич

 

 

Научный руководитель:профессор

Д.ист.н. Подберезкин Алексей Иванович​​​​​

 

 

 

 

 

 

Москва 2020

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ​3

Второе десятилетие XXI века и кризис международных отношений​3

Сущность «переходного периода» в развитии ВПО в мире и в России​5

Содержание новой политики «силового принуждения» западной ЛЧЦ в «переходный период»​11

«Переходный период»: эволюция политики военно-силового противоборства западной военно-политической коалиции (2010–2024 гг.)​21

ЗАКЛЮЧЕНИЕ​34

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ​36

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Радикальные изменения, происходящие в мире,говорят о том, что эти изменения объединяют некие общие особенности и закономерности, укладывающиеся в некий временной отрезок, который рядом экспертов назван «переходным периодом». Прежде всего это качественныеизменения во всех областях человеческой жизнедеятельности, которые неизбежно решительно повлияют на политические, экономические военные отношения между субъектами международных отношений (МО) и военно-политической обстановки (ВПО). Этот «переходный период» означает практически полную смену экономических и технологических формаций, социально-политических моделей и базовых ценностей, которая фактически уже началась в первом десятилетии нового XXI века и отчетливо проявилась после кризиса 2008–2011 годов.

Особенно заметны эти изменения стали после 2014 г., когда обострение международной обстановки приобрело резко негативные черты, которые уже никто не может игнорировать. Поэтому чрезвычайно важно попытаться вычленить и обобщить эти закономерности.

Второе десятилетие XXI века и кризис международных отношений

 

В начале ХХI века в мире произошлиследующие радикальные изменения: 

– новый технологический уклад и 4-я промышленная революция произвели переворот в экономике, который был равнозначен по своим масштабам промышленной революции начала ХХ века; 

– произошла информационная революция в научно-технологической области, которая привела к ещё более радикальным изменениям в управлении и связи, а в военной области – к военно-технической революции; –произошли не менее радикальные изменения в политической и социальной областях, последствиями которых стали кризисы традиционных идеологий и политических систем.

Во втором десятилетии нового XXI века эти и другие революционные изменения привели к кризису в области международных отношений, когда одна сторона – лидеры развитых капиталистических государств во главе с США –поставили в качестве своей сверхзадачи сохранение своего финансово-экономического и военно-политического контроля в новых условиях, что объективно противоречит процессу изменения в соотношении мировых сил и формированию новых парадигм развития. Этот кризис обострился со второго десятилетия нового века, когда стало уже можно говорить о наступлении «переходного периода» от одного состояния МО и ВПО к другому, иногда называемого переходом от однополярности к многополярности .

Именно такой период состояния МО и ВПО переживает сегодня человечество, который связывается, как правило, с переходом структуры МО от однополярности к многополярности, экономики – к новому технологическому укладу, а общественно-политического устройства и идеологии – от либерально-демократической модели к иной, не известной и не принимаемой пока что в человеческом обществе.

Вместе с тем следует признать, что научные представления о современном периоде военно-политического развития человечества ещё только формируются на основе попыток изучения реальных процессов в этой области. Большинство исследователей и политиков начиная с 2014 г. признают, что весь период 2014–2025 гг. представляется как очень нестабильный и кризисный отрезок истории в развитии международных отношений, который характеризуется с военно-политической точки зрения, прежде всего резкой и постоянно усиливающейся эскалацией военно-силового противостояния западной военно-политической коалиции с другими мировыми центрами силы.

Это видно, как минимум в заявленной ещё при администрации Б. Обамы политической и военной стратегии США, а тем более Д. Трампа и их союзников – с Россией, Китаем, Ираном и целым рядом других стран .

В основе такой политики Запада находитсякатегорическая установка на сохранение американского контроля над финансово-экономической и военно-политической ситуацией в мире в новых условиях при помощи инструментов насилия, получивших название «политика силового принуждения» .

Попытка противодействовать силой нарождающимся новым условиям и факторам формирования МО и ВПО неизбежно ведёт к военному конфликту. Собственно, и сам «переходный период» – это период перехода от силового противоборства к военно-силовому, который можно условно обозначить по времени периодом 2014–2025 гг.

В мире формируются новые условия и факторы, которые, безусловно, учитываются в политике разных субъектов, но не всегда в порядке приоритетности и полностью. Так, эти новые условия вытекают прежде всего из изменений в соотношении сил и усиления военно-силовогопротивоборства между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) и их военно-политическими коалициями, а также глобальных тенденций в развитии человечества (демографических, технологических, экономических). Они достаточно часто и определённо прогнозируются в навязываемом Западом сценариях развития ВПО, которые будут неизбежно вести к эскалации и провоцировать международную напряжённость, сознательно расширять спектр силовых средств и мер их применения, а также инспирировать (нередко искусственно) военные конфликты.

Эти изменения отражаются и на внешней политике и политике безопасности ведущих государств – лидеров ЛЧЦ и их коалиций. Так, существовавшая долгое время политика стратегического сдерживания к началу «переходного периода» себя уже исчерпала – она не давала США возможность в полной мере применять военную силу, а России эффективно обороняться, вынуждая её постоянно уступать своим оппонентам.

В этой связи становится особенно актуальным анализ, оценка и прогноз развития ВПО в мире и политики основных субъектов и факторов, формирующих международную обстановку, которые во многом могут опираться на характеристику этапа 2019–2024 гг., так называемого «переходного периода» , в том числеих политики, способов и средств силового принуждения, в особенности тех, которые создаются или ещё только будут созданы в будущем.

Среди таких средств политики силового принуждения, которые дали толчок даже развитию всей политики новой публичной дипломатии, исключительно важное значение приобрели информационно-коммуникационные и иные когнитивно-идеологические средства, основанные на новейших технологиях, прежде всего интернет-технологиях. Важнейшими из них в начале нового века стали социальные СМИ и интернет-ресурсы, перед которыми была поставлена наиболее приоритетная цивилизационная задача – изменить национальную идентичность и представления о системе ценностей и национальных интересов в качестве важнейшей и самой главной цели политики .

Сущность «переходного периода» в развитии ВПО в мире и в России

 

Сущность «переходного периода» в развитии МО и ВПО в мире 2018–2025 гг. оценивается известными политиками и учёными по разному, во многом в зависимости от точки зрения и профессиональной принадлежности , но применительно к военно-политическим свойствам и особенностям она характеризуется прежде всего следующими чертами:

С точки зрения трансформации мирового устройства структуры МО и ВПО происходит ускоряющаяся трансформация прежних систем в новые, до конца не понятые и не осознанные, что упрощённо называется переходом от однополярности к многополярности. Этот процесс охватывает самые разные области международных отношений – от финансов и международной торговли до идеологии и продвижения вовне систем ценностей. 

Он характеризуется по-разному, но как минимум большинство обозревателей согласны, во-первых, с тем, что этот процесс носит глобальный и системный характер, во-вторых, что он охватывает все сферы жизнедеятельности человечества, в-третьих, что он далёк от своего завершения, т. е. находится в состоянии «переходного периода» .

Вот как его описывают, например, М. Узан и Я. Лисоволик: «Система глобального управления, долгое время способствовавшая экономическому росту и развитию всей мировой экономики, переживает фундаментальную трансформацию – переход к многополярному устройству. Бреттон-Вудский порядок под руководством США уступает место новой конфигурации глобальной силы, новым коалициям стран, новой системе управления и новым институтам. Катализатором этого во многом становятся сами США, провозгласившие отказ от принципов глобализации. … В то время как глобальное регулирование теряет централизованный характер, национальные государства вновь начинают утверждать своё влияние. Последние десятилетия прошли под знаком нарастающего регионализма и теперь уже региональная интеграция становится символом альтернативного экономического порядка. Ответом на эти вызовы могут стать многосторонние платформы сотрудничества, наподобие БРИКС+ или ШОС+, на базе интеграции и кооперации между региональными блоками, банками развития, суверенными фондами. Подобная модель глобализации может оказаться более устойчивой и инклюзивной в сравнении с парадигмой «центр – периферия» .

Сказанное означает, что наступило время широких военно-политических коалиций и новых центров силы, которые формируются на региональной и межрегиональной основе с сильной спецификой, отражающей локальные человеческие цивилизации и национальные черты. Это не простое «возвращение к государству», это – возвращение к национальным интересам и системам ценностей, которые в конце прошлого века предсказывали некоторые известные политологи, например, С. Хантингтон и А. Тойнби. Эта парадигма, по мнению С. Хантингтона, «обеспечивает довольно простую и ясную систему понимания мира, позволяет определять узловые моменты многочисленных конфликтов и предсказать возможные пути развития будущего…».

С точки зрения развития глобальных тенденций, переходом к новому технологическому укладу и стремительному развитию новейших технологий, которые радикально меняют экономические и социально-политические условия существования человечества . 

По разным оценкам (сделанным ещё несколько лет назад), этот переход может занять 10–15 лет. С точки зрения лидеров западной локальной человеческой цивилизации (ЛЧЦ) и их союзников по широкой военно-политической коалиции, «переходный период» означает возможность сохранения с помощью новейших технологий контроля над существующей и будущей финансово-экономической и военно-политической ситуациями в мире.

Опираясь, прежде всего, на информационно-коммуникационные технологии, эта концепция предполагает возникновение синергетического эффекта, возникающего при трансформации преимуществ, присущих отдельным информационно-коммуникационным технологиям, в общее конкурентное преимущество за счёт объединения в единую устойчивую сеть самых различных информационных систем, включая социальные сети, разведывательные комплексы и пр. .

С точки зрения военно-политической – в 2018–2025 гг., которые можно назвать «переходным периодом» от блокового противостояния к противостоянию широких военно-политических коалиций, резко повышается степень вероятности, что подобный сценарий ВПО будет развиваться по нарастающей военно-силовой эскалации, которая стремительно усиливает внешние угрозы и вызовы самому существованию России. Так, в операциях западной военно-политической коалиции в Ираке и Сирии на разных стадиях участвовало более 40 государств. Как правило, в одной из трех форм .

1. Непосредственного участия на территории Ирака – США, Австралия, Бельгия, Великобритания, Дания, Нидерланды, Франция; а на территории Сирии – США, Бахрейн, Иордания, Катар, Саудовская Аравия и ОАЭ. 

2. Вторая форма – финансовая, разведывательная, материально-техническая и иная поддержка коалиционным силам (Австрия, Албания, Венгрия, Израиль, Люксембург и др. страны. 

3. Наконец, третья форма – политическая поддержка Египет, Греция и пр. государства.

Характер этих новых угроз, как правило, вытекает из увеличения экономического и технологического отставания России, прежде всего, растущего отставания России в научно-техническом развитии.  

Более того, если полагать, что «переходный период» в МО и ВПО не просто «турбулентный», но и кризисный, причём системно-кризисный, то Россия оказалась внутри этого кризиса в своём системном кризисе, который затронул все основные стороны: 

– экономику; 

– социальную область; 

– идеологию; 

– политическую систему; 

– ценностную систему общества; 

– кризис государственных институтов .

Поэтому проход через этот «переходный период» осложняется для России многократно. Он требует ясной идеологии, социально-экономического долгосрочного прогноза и планирования, способности правящей элиты к эффективному управлению. Президент В. Путин в очередной раз сформулировала эти приоритеты в своём послании Федеральному Собранию РФ 1 марта 2018 года, потребовав от правительства 7 мая подготовить принципиальный план развития России до 2024 года .

С точки зрения политического и социально-экономического развития России, этот период станет решающим этапом, от результатов которого будет зависеть само будущее государство и нации. Он не просто совпадает с президентским сроком В.Путина, но и его амбициозной программой, выдвинутой 1 марта 2018 года, которая в случае её реализации, позволит качественно сократить отставание в развитии России от наиболее передовых государств.

К сожалению, предыдущие программы и стратегии развития, широко предлагавшиеся с марта 2008 г., не всегда были успешны. Вот почему В. Путин в Указе от 7 мая 2018 г. поручил правительству разработать программу опережающего развития, которая могла бы избавить управление от прежних недостатков стратегического управления .

К началу нового века уровень технологического развития государств стал главным критерием развития человечества на фоне усреднения других критериев – экономических, демографических и пр., а также в принципе завершения оформления глобальных тенденций . От него в конечном счёте стали зависеть основные критерии развития государств и их перспектив в будущих системах МО и ВПО. Именно такая оценка лежала в Послании Президента России В. Путина ФС РФ 1 марта 2018 г., когда он говорил о том, что «отставание – вот главная угроза и вот наш враг» .Растущее технологическое отставание стало, таким образом, главным объектом для действий правительства, который президент России обозначил в своём первом указе 7 мая 2018 г., где он потребовал разработать до 1 октября того же года план основных мероприятий по ускорению развития России.

Это же технологическое отставание наиболее ярко выразилось в отставании России в развитии информационных технологий. Такое отставания сложилось во многом ещё во времена существования СССР, т. е. оно уже исторически закрепилось в развитии советской и российской экономики ко второму десятилетию нового века. Но главная опасность заключается в том, что нынешний этап развития мировой экономики – информационно-технологический – охватывает все области и сферы деятельности, т. е. является своего рода «интегральным показателем» уровня экономического и технологического развития, который, в свою очередь, является решающим фактором в развитии обществ и государств. Поэтому отставание России в области информационно-коммуникационных технологий, которое началось с последней трети прошлого века, имеет не только технологическое и экономическое, но и гораздо более широкое значение: военно-политическое и даже культурно-цивилизационное значение, отражающее глубокий системный кризис российского общества и его идентичности .

Это отставание во многом стало причиной глубокого экономического и социально-политического кризиса в СССР, но оно же продолжает оставаться во многом первопричиной низких темпов развития России сегодня. Таким образом, круг замыкается: отставание России на информационном этапе развития человечества ведёт к неизбежному отставанию в темпах развития экономики и общества, что в военно-политической области выражается в отставании в создании средств и разработке способов силового (включая военное) насилия. В полной мере это относится к информационным средствам насилия, включая такие средства, как СМИ и сетевые ресурсы, которые до недавнего времени не относились к категории средств по литического, а тем более «силового принуждения» . Все эти закономерности в полной мере находят своё выражение в политике «силового принуждения», которая стала сутью современной политики западной военно-политической коалиции во главе с США.

В этой политике исключительно важную роль в последние десятилетия стали играть сетевые СМИ и другие интернет-ресурсы, контроль над которыми в настоящее время практически находится у США и их союзников. Так, уже в ходе войны в Ираке в 2003 году США активно использовали социальные сети для агентурной противоповстанческой работы, направленной на уничтожение очагов сопротивления .

И, наоборот, в организации «сопротивления» тому или иному режиму, против которого готовились акции силового принуждения США, социальные сети выступали в качестве инструмента организации беспорядков и внутриполитической дестабилизации. Особенно в террористических и экстремистских организациях. Такой «информационный джихад», как правило, осуществлялся в трёх основных формах: 

– социальные сети, блоги и форумы (профили «Имарат Кавказ» в сетях Facebook, «ВКонтакте», «Одноклассники», «Живой журнал», но особенно в сервисах Twitter, а также на специализированных исламских форумах «независимых» информагентств («спаляф-форумах») и агентств «Джаамат» и др.);

– сайты «вилаятов» «Имарата Кавказ» и пр.; 

– чаты (Kavkazchat, IRV). 

С точки зрения организационно-политической возможности социальных сетей и форумов широко использовались для сбора средств на финансирование (по некоторым оценкам, до 80%) и вербовки наёмников .

Следует подчеркнуть, что деятельность в социальных сетях организована на высоком профессиональном уровне программистов, дизайнеров, контент-редакторов. В особенности в Ираке и Сирии, где проявилось «творчество» при демонстрации актов террора и публичного уничтожения не только военных, но и гражданского населения. При этом используются социальные сети как самостоятельно, так и для дублирования других СМИ, в том числе печатных. Террористические организации в Сирии, например, ежедневно работают в Интернете в любых форматах, которые удобны читателю, – pdf, Word, Epub, Fb2, Ibooks и т.д. Но что самое главное – среди подписчиков и участников различных групп в социальных сетях проходит первый этап отбора и вербовки будущих участников. Канал Telegram, например, используется не только в качестве СМИ (в самых разных тестовых и видео- формах), но и для распространения инструкций, приказов, призывов и т.п., а также методичек для изготовления бомб и других диверсий.

Наконец, третий аспект – внедрение вирусов и сбор информации с помощью социальных сетей – превратилось в глобальную супер-операцию США, осуществляемую СНБ и специальным Отделом специализированного доступа, который к 2010 году уже имел свои разведывательные устройства почти в 100 000 компьютерных системах более 85 государств. В любом случае кибер-операции, частью которых стало использование социальных сетей с 2000 года, стали политическими инструментами, которые при необходимости используются в военных целях. Как использование социальных сетей, так и кибероружия стало с начала первого десятилетия специальным решением, принимаемым в США только на уровне президента. «В этом смысле оно имеет много общего с ядерным оружием» , – писал известный автор Шейн Харрис. В этой связи обращает на себя внимание, например, решение Д. Трампа, принятое в августе 2018 года, о расширении полномочий Военного компьютерного командования США, в котором недавно был создан специальный Отдел по противоборству с Россией. 

Содержание новой политики «силового принуждения» западной ЛЧЦ в «переходный период»

 

С военно-политической точки зрения основным содержанием «переходного периода» к новой парадигме развития ВПО в 2019–2025 гг. будет ускоренное развитие силовых вообще и военных в частности возможностей западной ЛЧЦ. Если говорить просто, даже упрощённо, то в период 2019–2025 гг. западная ЛЧЦ попытается добиться увеличения силового вообще и военно-технического превосходства в частности над другими ЛЧЦ и центрами силы до такой степени, которая позволит ей контролировать дальнейший процесс развития не только МО и ВПО, но и других ЛЧЦ посредством проведения политики их «силового принуждения» .

В этом смысле приход к власти в США Д. Трампа отнюдь не случайное явление. Как и его подход к быстрому наращиванию военных расходов, которые в 2019 финансовом году составили 719 млрд долл. (не считая скрытых статей) без учёта роста военных расходов союзников США по военно-политической коалиции, от которых США также требуют наращивания военных расходов. Простой прогноз предполагает, что к 2025 г., т. е. к завершению «переходного периода», военные расходы коалиции (включая Японию, Саудовскую Аравию, Австралию и другие страны) существенно превысят 1700 млрд долл. Это будет в 20–25 раз больше, чем расходы России и в 3–4 раза больше, чем у КНР, что должно не только сохранить, но и увеличить военное превосходство западной коалиции .

Вместе с тем неизбежные риски усиления военно-силового противостояния, в особенности связанные с сознательной военной эскалацией, требуют, чтобы политических целей добивались силовыми, но, по возможности, невоенными средствами и способами. Война США в Афганистане и Ираке (а до этого во Вьетнаме и Корее) дорого обошлась экономически и демографически стране, что, к сожалению, забывается у части американской правящей элиты, которая уже «отошла» от «вьетнамского и «корейского» синдромов. Но главное, что новые технологические возможности, прежде всего в области информатики и связи, предоставляют, как считают в США, качественно новые средства политического и военного насилия. Эти новые средства насилия, основанные на технологическом (прежде всего, информационном) превосходстве Запада, значительно расширяют силовые возможности политического влияния .

При этом в основе такой установки на силовое превосходство находится оправданная точка зрения, в соответствии с которой будущее соотношение сил в мире будет определяться прежде всего соотношением сил в области науки и технологий .

Это соотношение в последние несколько десятилетий стремительно меняется в пользу США во многом именно благодаря их технологическому стремительно нарастающему лидерству, которое трансформируется в политическое и экономическое влияние практически в течение нескольких лет. Если посмотреть, например, на график капитализации крупнейших технологических компаний США за последние 15 лет, то можно легко увидеть, как растёт это влияние. По сути, одновременно с ним растёт и влияние военно-политической коалиции, созданной США в конце прошлого века, потому что западная цивилизация основывается на использовании своей технологической мощи .

Темпы роста наиболее крупных наукоёмких компаний США свидетельствуют о том, что они быстрее других стран-лидеров переходят к новому технологическому укладу, получая огромные политические и военные преимущества перед другими центрами силы. Действительно, самые первые по капитализации мировые компании – это американские наукоемкие кампании, чья капитализация в 2018 году превысила 1000 млрд.долларов, превосходящие в несколько раз такие российские гиганты как «Газпром» и «Роснефть». Достаточно упомянуть темпы капитализации только четырёх наукоемких компаний (ALPHABET, AMAZONCOM, APPLE, MICROSOFT) чей совокупный ВВП уже превосходит национальный ВВП России.

Вместе с тем считается, что в последние годы, по мере усиления «многополярности», усиливается и влияние антиамериканского блока, в который кроме России, КНР, Ирана, КНДР и нескольких других стран.

А. Афанасьев, например, пишет, что «Антиамериканский блок получается довольно мощный, с пятой колонной в НАТО, и остановить его развитие у США без войны – скорее всего не получится. Проще всего договориться с Китаем – но это только на первый взгляд. Китай наиболее опасен в долговременном плане и США договоренность с Китаем нужна меньше всего. Трамп, кстати, прозорливо попытался начать разрушение антиамериканского блока с России – но Конгресс поломал ему всю игру и тем самым кардинально ухудшил геополитическое положение США» , что является заведомым преувеличением. Иными словами, стремительно растущая технологическая мощь США компенсирует их объективное и неизбежное относительное отставание от новых центров силы в экономике.

«Переходный период» до 2025 года покажетнасколько технологическая мощь США сможет компенсировать растущую экономическую мощь КНР. Не случайно то, что Д.Трамп объявил самой главной угрозой для США планы КНР стать мировым технологическим лидером к 2025 году. Акции США в отношении КНР в 2018 году во многом были мотивированы именно стремлением США ограничить утечку технологий и затруднить для КНР технологическое развитие. Этим же объясняется и подлинный смысл санкций против России, которая, по мнению правящей элиты США, должна технологически закрепиться среди отсталых государств, что автоматически ликвидирует её военно-политические амбиции.

Правда, следует оговориться, что некоторые эксперты, в т.ч. А. Афанасьев, считают, что этот стремительный технологический рост не подкреплен реальным ростом экономики, что он базируется на трех вещах: 

1. Мода. 

2. Возвратом в США большого количества долларов с мировых рынков. 

3. Байбеками (обратный выкуп эмитентами собственных акций). 

Но именно эти три «вещи» и являются двигателями наукоёмкой экономики. 

Надо сказать, что Д.Трамп именно с таких позиций рассматривает возвращение США экономического лидерства – через опережающее промышленно-технологическое развитие и НИОКР. Таким образом, опережающее технологическое развитие США и ряда их союзников означает, что они используют самый мощный и динамичный фактор современного развития экономик и государств, который намного важнее чем прежние факторы роста – демография, ВВП, природные ресурсы. При этом сознательная и принципиальная ставка на технологическое превосходство стала приоритетом американской политики уже достаточно давно (в очередной раз подтвержденная Б. Обамой), превратившись в основной принцип, на котором публично эта политика основывается. Преемственность в этой области, как и в области опережающего финансирования НИОКР, сохраняется особенно настойчиво с начала «переходного периода», совпадающего с временем правления Б. Обамы.

Это означает в конечном счёте ничто иное как будущую политическую победу западной ЛЧЦ над другими ЛЧЦ и центрами силы, которая может быть достигнута посредством решения следующих задач в области развития технологий в «переходный период» :

– в «переходный период» характерно применением самого широкого спектра силовых средств и способов политики «новой публичной дипломатии», в основе которых лежат новейшие технологии. По сути дела технологическое превосходство гарантирует США превосходство когнитивно-информационное, в навязывании другим субъектам ВПО ложных ценностей и норм, которые ведут к их внутриполитической дестабилизации. Фактически США контролируют, по оценке Б. Обамы, более 90% СМИ и интернет-ресурсов, что позволяет им создавать необходимую информационно-когнитивную среду и использовать это превосходство в качестве инструмента политического насилия.

Использование СМИ и интернет-технологий, прежде всего, социальных сетей, создание кибер-командования США и специального командования по руководству операциями против России, огромные дополнительные инвестиции в эти области администрации Д.Трампа, превысившие в 2019 ф.г. 900 млрд. долл., наконец, расширение полномочий войск кибер-командования – эти и многие иные шаги свидетельствуют о том, что политические установки «силовой политики» получили новые огромные технологические возможности;

– в «переходный период», по мнению правящих кругов США, опережающее технологическое развитие на новой фазе экономического и промышленного развития, сделает возможным пересмотр, во-первых, сложившейся системы международных и военно-политических отношений, отказа от достижения равноправных договорённостей и компромиссов, а, во-вторых, обеспечит им слом сложившейся системы международной безопасности и институтов, формирование новой МО и ВПО, ориентированной на интересы США и их широкой военно-политической коалиции;

– наконец, технологическое превосходство, как правило, автоматически трансформируется не только в военно-техническое превосходство, которое связано непосредственно с использованием военной силы в качестве инструмента решающей политической победы, но и в превосходство в государственной мощи, общее соотношение сил. Подобная логика неизбежно толкает на эскалацию в развитии военно-силовых сценариев ВПО, которая оставляет нерешенным единственный вопрос – сохранение эффективного контроля над эскалацией, в крайнем случае, когда остальные силовые инструменты политики оказываются не эффективными .

Именно поэтому невоенные силовые инструменты политики (прежде всего когнитивно-информационные) самого широкого спектра начинают играть исключительно важную роль: добиться с помощью силовых инструментов политической цели без перехода к открытому военному конфликту – одна из самых древних и эффективных стратегий человечества, о которой писал ещё великий китайский учёный Сунь Цзы. Среди таких силовых невоенных инструментов, которые способны решить стратегические задачи политики, огромное значение приобрели средства массовой коммуникации и информации, прежде всего социальные сети. Причём не только потому, как считают российские специалисты, что они традиционно использовались в качестве средства влияния и убеждения (т. е. «мягкой силы»), но и потому, что они активно используются в целях обмана, откровенной дезинформации и политического принуждения. «Фейки», вброшенные в массовом порядке через социальные СМИ, стали, например, отличительной чертой поведения политической и общественной элиты Украины, которая ежедневно по нескольку раз воспроизводит «новости» нередко нелепого и абсолютно бессмысленного содержания.

Но не только. В США и Великобритании, да и в ряде других стран, именно в 2010–2019 годы стало нормой использование в сетях заведомо ложной и даже абсурдной информации, которая, как правило, никогда не находила подтверждение, либо изначально сознательно искажала действительность. Так было, например, при обвинении России в уничтожении пассажирского «Боинга» над Украиной, «спортивными скандалами», «делом Скрипалей» и другими масштабными «фейками».

Вместе с тем, не только в целях дезинформации и обмана, но и реального продвижения политического курса, социальные сети стали влиятельным личным инструментом многих политических лидеров, включая Д. Трампа, который ежедневно размещает в них по нескольку новостей. «Личная», «Твиттерная», дипломатия привела, в частности, как минимум, к двум последствиям: Личные публикации во многом позволяют не только быстрее, но и «гибче», даже сознательно безответственнее, относиться к внешнеполитическим демаршам, используя ложные и сознательно «ошибочные» инициативы для проверки реакции партнера, либо введения его в заблуждение. Кроме того, политика всё дальше отдаляется от дипломатии, оставляя для неё место в масштабе протокола. Это означает, прежде всего, что в США пересматривают отношение к военной мощи и ее роли в будущей МО и ВПО, что не может не означать открытой милитаризации, внешней политики, которая, однако, будет стремиться избегать применения грубых военных форм насилия до тех пор, пока это будет возможно. Не из-за гуманистических, а сугубо из практических соображений. В целом, можно сказать, что формирование военно-силовой политики западной коалиции в «переходный период» происходит под влиянием противоположных тенденций, которые требуют поиска новых, не стандартных решений от Запада, что выливается в особенный военно-политический курс западной коалиции, отличающийся от наступившего «переходного периода». Очень упрощенно этот новый курс, формирующийся под влиянием противодействующих тенденций, можно изобразить следующим образом:

Таким образом, Россия стоит перед периодом радикальных перемен в МО и ВПО, вызванных усилением военно-силового противостояния, который открыто угрожает самому её существованию как государства и её идентичности, как нации. Ему, по всей вероятности, будет предшествовать очень короткий период (2019–2024 годов), который можно назвать «переходным периодом» «фазового перехода» к новому качеству МО и ВПО, когда сложится их новая структура . 

Таким образом, вероятно, что этот период будет иметь отсроченный переходный характер, когда изменения в соотношении сил проявят себя более качественно и выразятся в радикальном изменении в соотношении сил, которое, в свою очередь, приведёт к формированию новой структуры МО и ВПО после 2025 года .

Так, можно ожидать, что демографически между КНР и Индией это произойдет после 2025 года. Демографические потенциалы КНР и Индии количественно сравняются к 2025 году, а качественно – многое будет зависеть от усилий правительств. В КНР, например, за последние десятилетия высшее образование получило более 400 миллионов граждан. В это же время – экономически и в военном плане – могут произойти аналогичные перемены. Очевидно одно: будущая структура ВПО в мире будет радикально отличаться от нынешней, что однако не означает, что все эти изменения будут происходить автоматически.

Кроме того, развитие новых силовых средств противоборства, прежде всего в области информатики, связи и социальных сетей, может привести к началу 2020-х годов к качественным изменениям в отношениях между ЛЧЦ, обострив их до состояния полномасштабных военных действий. Первые признаки наблюдаются уже сегодня, когда атаки на сети потенциального противника измеряются сотнями тысяч. До прямого и открытого противоборства дело не дошло, хотя к нему уже призывают открыто как США, так и их союзники.

Пока что стратегия США укладывается в классическую формулу: а) планирования операций; б) переход в доминирующую операцию; в) победа; г) операция по стабилизации; д) закрепление результата. 

Если эта формула уже не раз использовалась в Югославии (стадии «а» – «в»), Афганистане, Ираке (стадии «а», «б» и «в»), то применительно к крупным участникам мировой ВПО – России и КНР – эта формула реализуется пока что только на этапе «а)» и «б)».

Опасность прямого военного столкновения хорошо иллюстрирует отношения между военными России и США в Сирии, но обращает на себя внимание, что аспекты стратегического военного противоборства стали частью публичной риторики.Так, примечательно в этой связи недавнее исследование, подготовленное в американскойнекоммерческой организации РЭНД (RAND), которое посвящено анализу последствий различных по масштабу войн США и КНР с использованием ядерного оружия (ЯО).

Особое значение, которое в будущем развитии МО и ВПО будет иметь период 2019–2025 годов, может заключаться в переходе к новой силовой (открыто военной) парадигме противостояния западной ЛЧЦ с некоторыми ЛЧЦ и центрами силы, прежде всего, российской ЛЧЦ . Такой переход возможен, даже вероятен, потому, что сами по себе изменения в экономике и демографии не ведут к изменениям военно-политическим, которые можно отложить, либо даже игнорировать, опираясь на военную силу .

Опасность заключается в том, что развитие кибернетического оружия РЭБ, сетевых средств массовой информации и интернет-ресурсов (переход к веб 2.0 и веб 3.0 технологиям) может достигнуть в «переходный период» некой критической точки, когда их системное и массовое применение может показаться эффективным с точки зрения установления контроля над государственными и общественными институтами потенциального противника. Либо с точки зрения смены политической элиты и внутриполитической дестабилизации, что стало главной целью США по отношению к России в последние годы. Именно в «переходный период» США радикально сменили традиционные цели использования военной силы на цели внутриполитической дестабилизации и замены правящей элита России. 

Строго говоря, собственно огневая мощь и вооруженные силы в этом случае могут и не использоваться. Вполне достаточно может быть этих ресурсов для того, чтобы правящая элита противника признала свое поражение и отказалась от суверенного права на управление. Эта новая модель ведения вооружённой борьбы без применения оружия может быть условно названа как «информационно-когнитивный вариант», когда противник постепенно, в течение нескольких лет признаёт чужую систему ценностей и интересов в качестве своей. Примерно так, как это произошло в 1988–1991 гг. в СССР и в 2004–2014 гг. на Украине.

В этой связи огромное значение приобретает точный анализ и прогноз развития возможных сценариев развития МО и их вариантов на новых этапах существования человеческой цивилизации, и развития науки и техники, когда будут доминировать уже новые технологические и социальные парадигмы. Особенно после 2021–2022 годов, когда очень велика, даже неизбежна вероятность изменения всей парадигмы мирового технологического и экономического развития, появление возможности создания принципиально новой политической картины мира. Эти перемены в МО могут быть вполне сопоставимы с переменами после Второй мировой войны, когда в мире появились два бесспорных противостоящих друг другу центра силы. Прогнозировать возможность такой смены парадигм даже в среднесрочной перспективе (до 10 лет) крайне трудно, но необходимо, ведь от них в конечном счете зависит вся будущая МО и ВПО .

Таким образом, в течение короткого периода времени 2022–2023 годов характер развития сценариев МО и особенно ВПО может радикально измениться, хотя соотношение сил и потенциалов противостоящих сторон за этот же период времени изменится незначительно, либо даже вообще останется на прежнем уровне. Это означает необходимость учета новых рисков принципиального характера, не предусмотренных в прогнозах нашей экстраполяции развития сценариев МО и их вариантов не только до 2040 года, но и даже более раннего периода. Вероятность такой смены технологических парадигм остается для 2021–2023 годов и ее необходимо учитывать при планировании. 

С точки зрения обеспечения безопасности страны, подобное отставание России на фоне ускоренного развития других центров силы в мире (например, в августе 2018 года некоторые международные рейтинговые агентства заявили, что Шанхай по объему своих научно-технических разработок уже обогнал район Калифорнии) для России чрезвычайно опасно, более того, несёт в себе опасность цивилизационной угрозы, по нескольким фундаментальным причинам:

– Усиление военно-силового противостояния и ставка на политику «силового принуждения» со стороны Запада тем эффективнее, чем ниже темпы технологического и социально-экономического развития России потому, что позволяет разрабатывать и использовать самый широкий набор силовых инструментов – от собственно военных до информационно-пропагандистских, – которых нет у другой стороны (например, в области кибер-операций и РЭБ) для силового принуждения противника к действиям, противоречащим его интересам, более того, способных привести к его военному поражению.

Развитие новейших технологий вновь поставило перед Россией задачу своевременной и эффективной защиты от прорывных военно-технических результатов, как это уже было в годы изобретения ядерного оружия и ракетной техники, угрожающих прежде всего информационной безопасности обществу и государству ;

– Растущее отставание России неизбежно сказывается на внутриполитической стабильности в России и суверенитете ее правящей элиты, способности принимать адекватные решения. Относительно невысокий рейтинг НЧК и его институтов, низкие доходы огромного числа граждан и стимулируемая извне напряженность неизбежно ведут у внутриполитической нестабильности. Так, санкции 2014–2018 годов привели к скачку инфляции, расширению слоя бедных и нищих в стране, обесценению рубля и другим последствиям, хотя и не вызвали ожидавшегося на Западе роста протестных настроений, которые должны были привести к замене элиты.

К 2018 году в США и в странах Западной Европы было общепринято (и вполне справедливо) считать, что последствия для России политики санкций в 2014–2017 годах привели к тому, что:

– ускорилась инфляция, в особенности в области продовольственных товаров и услуг; 

– на 50% обесценился рубль по отношению к доллару; 

– заметно увеличилось численность бедных и нищих; 

– сократился импорт и экспорт порядка 30%; 

– сократился до отрицательного рост ВВП в 2014–2016 годы; 

– был создан дефицит бюджета (до 3,5%) и сократились золотовалютные резервы (более чем на 150 млрд. долл.); 

– несколько раз повышалась ставка рефинансирования, что привело к банковскому кризису

​– а также другие экономические и социальные последствия.

​Вместе с тем, на Западе признают, что: 

Во-первых, была не достигнута главная, внутриполитическая, цель – ухудшение социально-экономической ситуации в России радиально не повлияло пока что на уровень политического доверия к руководству страны, т. е. на внутриполитическую стабильность. 

Во-вторых, ухудшение социально-экономической ситуации в стране вызвано разными причинами, что хорошо понимают граждане: трудно сказать наверняка, что негативные явления в экономике и торговле в 2013–2018 годах полностью стали следствием санкций. Так, падение стоимости экспорта некоторых стран, по отношению к которым санкции не применялись, в эти годы также сократилась.

К началу 2018 года ситуация в российской экономике исправилась и вышла на скромный, но устойчивый рост, – отмечает рейтинговое агентство Fitch: «Долгосрочный кредитный рейтинг страны в иностранной валюте аналитики подтвердили на инвестиционном уровне «BBB» с «позитивным» прогнозом, краткосрочный – на уровне «F3». Позитивный прогноз «отражает продолжающийся прогресс в укреплении экономической политики, основанный на более гибком валютном курсе, твердой приверженности инфляционному таргетированию и устойчивой бюджетной стратегии» .

Вместе с тем этот устойчивый рост равносилен растущему экономическому и технологическому отставанию, которые неизбежно отражаются на внутриполитической стабильности в России. Учитывая, что именно российская правящая элита – основная цель политики «силового принуждения» , против которой используется весь спектр средств насилия, это обстоятельство становится решающим в вопросе обеспечения национальной безопасности;

– Отставание России в социально-экономическом и научно-техническом развитии неизбежно будет вести к дальнейшему отставанию в технологической области, национального человеческого капитала (НЧК) и институтов его развития, которые в настоящее время, в свою очередь, в решающей степени определяют темпы развития нации и экономики и характер «переходного периода» от одного уровня технологического уклада к другому .

Это, в свою очередь, означает, что весь спектр развития средств и способов «силового принуждения» современной политики западной военно-политической коалиции – от новейшей военной и специализированной техники (ВВСТ) до СМИ и средств массовой коммуникации, – социальных сетей, технологий развития когнитивных способностей и т.д. – в России будет неизбежно отстающим. Так, например, если до начала 2020 годов в основном российские ВВСТ будут характеризоваться модернизированными (иногда глубоко) системами и видами, то новые поколения оружия и техники, разработанные на основе последних достижений фундаментальных наук и современных НИОКР, появиться если и смогут, то с огромным трудом и в ограниченных областях.

При этом исключительно важное значение среди этого набора силовых инструментов политики «силового принуждения» приобрели средства массовой коммуникации и информации, интернет ресурсы самого широкого профиля и социальные сети, а также средства кибервойны. Уровень их развития – в ВВСТ, системах управления, в гражданских областях и в целом в обществе – отражает общий уровень информационно-технологического развития России.  Рост их значения в 2014–2018 годы уже привёл к тому, что они превратились в мощный политический инструмент, который, как известно, в кампании Д. Трампа 2016 года играл даже более важную роль, чем электронные СМИ . Но эти же средства стали рассматриваться и в качестве основных средств силового давления в «переходный период» на Россию и другие страны. Многочисленные примеры в отношении России, Китая, Венесуэлы в последние годы подтверждают этот вывод.

 

«Переходный период»: эволюция политики военно-силового противоборства западной военно-политической коалиции (2010–2024 гг.)

 

Главное отличие «переходного периода» от других периодов в развитии военно-политической обстановки в мире (накануне Первой Мировой и Второй мировой войн, в годы холодной войны и «однополярного мира») заключается в том, что чрезвычайно быстрая и качественная смена поколений ВВСТ и, как следствие, способов их использования, создает иллюзию (а, может быть, отчасти, даже и реальность) того, что с помощью прямого, физического, применения военной силы можно решить накопившиеся международные проблемы – быстро и радикально, но, главное, относительно безопасно. Военная политика США в новом столетии стала ясно ориентироваться на прямое использование военной силы против широкого круга государств, включая «технологически развитые» .

Условно, начало этому процессу было положено с исчезновением Организации Варшавского договора (ОВД) и СССР в начале 90-х годов. Так, появление и быстрое развитие ВПО в этом направлении привело к первой послевоенной бомбардировке европейского государства – Югославии, – обеспечило победу в Афганистане США за 2 месяца, а в Ираке и в Ливии – за 1 месяц. Использование ВКС России в Сирии фактически подтвердило эту закономерность как достаточно универсальное явление, плодами которого, однако, стали пользоваться прежде всего США. Приход к власти в США Д.Трампа закрепил эту тенденцию, сделав её безальтернативной, – технологическое лидерство в военной области, всегда бывшее приоритетов в политике США (даже при старой политике сохранения стратегического сдерживания), стало формально закрепленной целью внешней и военной политики . Так, в новой концепции развития ПРО, озвученной в декабре 2018 года, стратегическое сдерживание не упоминается вообще ни разу, а ядерные силы достаточно откровенно ориентируются на нанесение первого «разоружающего» удара.

Такой «технический» результат вновь поставил не новый классический вопрос о соотношении основных понятий «война» и «политика», которые, как казалось многим в 80-е годы прошлого века были решены достаточно определённо в пользу «бессмысленности применения военной силы», чему были посвящены в те годы тысячи работ. Модная в те годы мысль о том, что «военная сила потеряла своё значение», повторялась многократно и на всякие лады самыми разными политологами, которые забывали, что она была справедлива при определенных условиях, которые, как говорил Бэзил Лиддл Гарт, «непрерывно меняются».

Именно такое очередное изменение внешних условий произошло в ХХI веке, когда ВПО стало формироваться во многом под влиянием одного из лидеров, превратившихся в новом столетии в безусловного военно-технологического лидера – США. При этом общее правило военной науки, когда средства и способы военных действий зависят от уровня развития экономики (и технологий) и общества, – в полной мере проявляются и в настоящее время: мы ежедневно становимся свидетелями бурных достижений военно-технической революции, которые качественно меняют наши представления о средствах ведения войны и способах ведения войн и конфликтов (только за последнее десятилетие появились крылатые ракеты (КР) большой дальности и точности, гиперзвуковые летательные аппараты (ЛА), ударные беспилотники, роботизированная бронетехника и т.д.). Но это общее правило во многом реализуется именно под влиянием США и их союзников, которые заняли лидирующие позиции в наращивании военных потенциалов в новом столетии, «задавая темп» производством и торговлей ВВСТ (более 75% мирового производства и торговли).

Уже с первого десятилетия нового XXI века эти процессы привели к переосмыслению основных положений внешнеполитической и военной стратегиии военного искусства, когда традиционные представления о роли военной силы стали уступать новым концепциям. «Переходный период» – это период смены как материальной базы войны, так и радикальных изменений в способах применения новых ВВСТ, превращение их в банальные («используемые») военные средства политики.

К концу второго десятилетия у ведущих стран мира появились огромные количества качественно новых вооружений (только в США более 3500 крылатых ракет морского базирования, сотни новых аэробаллистических ракет, ударных беспилотников, которые по своей эффективности превосходят фронтовую авиацию и т. д.). Массовые достижения в области робототехники привели к появлению автономных беспилотных летательных аппаратов, которые начинают вытеснять пилотируемую авиацию, а в танкостроении – все виды бронетехники.  

Началась качественная гонка вооружений во всех областях военной деятельности. В этом смысле период 2010–2025 годов стал и будет для России не просто очередным периодом реализации государственной программы вооружений (ГОЗ), но и периодом, когда в массовом порядке на вооружение будут поступать качественно новые виды и системы оружия и военной техники, которые в 2019 году уже превысили в некоторых видах и родах войск 50%, а в военном искусстве происходят принципиальные переосмысления основных положений. Россия вынуждена участвовать в этом ускоренном наращивании военных потенциалов. 11 марта 2019 году С.Шойгузаявил, например, что «Количество высокоточных крылатых ракет в российской армии за шесть лет было увеличено более чем в 30 раз. Об этом заявил на расширенном заседании комитета Госдумы по обороне глава Минобороны генерал армии Сергей Шойгу. «Принятые меры позволили к 2019 году увеличить количество носителей высокоточного оружия большой дальности наземного, морского и воздушного базирования более чем в 12 раз, а высокоточных крылатых ракет – более чем в 30 раз», – сказал Шойгу. Он отметил также, что еще в 2012 году в Вооруженных силах практически не было высокоточного оружия большой дальности, в частности, было 30 исправных самолетов-носителей и 37 авиационных крылатых ракет» .

Иными словами, за 6 лет Россия была вынуждена создать фактически второй, более совершенный, военный потенциал, что, естественно, требует не менее глубоких изменений в политике и военном искусстве. Не случайно, что ежегодные конференции, проводимые Генеральным штабом и Академией военных наук в эти годыпоказали, что военная мысль в России пытается осознать эти новые реалии и сделать соответствующие выводы.

Ситуация обостряется тем, что стремительное осложнение ВПО в «переходный период» 2010–2024 годов превратило эти годы в серьёзное испытание для экономики и военной промышленности России, жизненно важный период, осознания реальности и даже вероятности войны, своего рода «точку бифуркации», – которая очень вероятно может завершиться прямым и масштабным военным столкновением, когда стороны будут преследовать самые решительные и бескомпромиссные цели. Это – наиболее вероятный вариант развития военно-силового сценария, который (уже в значительно менее вероятной степени) может иметь и более мягкий вариант развития, когда России удастся сохранить интенсивность противоборства на нынешнем, военно-силовом уровне, не переходя границы, ведущей к прямому военному столкновению.

Важно в этой связи отдавать отчёт, что итог этого военно-силового столкновения ещё до 2024 года во многом будет предопределяться соотношением уровней развития информационных, социально-когнитивных и иных технологий , который уже не может быть компенсирован простыми военнотехническими модернизациями систем ВВСТ, насчитывающих (как основные российские системы) 50 и даже 70 лет. Качественно новые системы ВВСТ в информационно-когнитивной области (такие, как кибер-командование, искусственный интеллект, социальные сети и самые различные средства РЭБ)уже до завершения «переходного периода» фактически определят будущего победителя .

 

До 2010 года США и вся западная коалиция практически не ограничивали свои силовые действия невоенными средствами и способами (Югославия, Афганистан, Ирак, Сирия и т.д.). 

Начиная со второго десятилетия XXI века (после осетино-грузинского конфликта 08.08.08 г.) Запад стал значительно осторожнее, сознавая, что в вооруженном конфликте у него уже нет полной свободы рук. 

«Переходный период» 2010–2025 года – период максимально широкого системного использования силовых средств политики при ограничении на военные действия. Одновременно начата бурная подготовка для «материальной базы» войны. 

Из этого предположения следует, что принципиально важно попытаться определить будущую краткосрочную и среднесрочную перспективу развития военно-политической обстановки (ВПО) в мире и политику западной коалиции потому, что способность противодействия России наиболее вероятным угрозам, которые возникнут в эти годы, будет наиболее трудно обеспечить, учитывая крайнюю ограниченность по времени и имеющимся в России военно-техническим возможностям .   

Так, принятый военный бюджет США на 2019 ф.г. в совокупности превышает 900 млрд. долл., а вместе с другими союзниками – более 1300 млрд. долл., что позволяет западной коалиции развивать все основные направления военно-технического прогресса (НТП) и технологии. Не трудно прогнозировать, что суммарные масштабы военных расходов западной коалиции будут ежегодно увеличиваться до 2021 года, как минимум, на 70–80 млрд. долл. Например, следует ожидать не только быстрого роста военных расходов США (в том числе на прямое противоборство с Россией, как это сделал Д. Трамп в марте 2019 года), но и стран членов НАТО (вероятно уже не только до 2% ВВП, но и больше в будущем), Японии, Австралии, Саудовской Аравии. 

Таким образом общие военные расходы западной коалиции на развитие военной промышленности и технологий в «переходный период» вырастут, как минимум, до 900 млрд. долл. Учитывая сохраняющееся технологическое отставание России и финансовые возможности (в 20–25 раз меньше, чем Запада), становится понятным, что решения по разработке и созданию сил и средств силового противодействия должны приниматься чрезвычайно точно и своевременно .

​Суммируя имеющуюся информацию и известные прогнозы, можно с высокой степенью вероятности предположить, что в качестве наиболее вероятного варианта сценария будущего развития МО и ВПО предлагается гипотеза неизбежности развития варианта сценария глобального военно-силового противоборства западной ЛЧЦ с китайской и российской ЛЧЦ . Эта гипотеза основывается не только на заявлениях Д. Трампа и представителей его администрации о готовности использовать эскалацию силовой политики до степени применения военной силы, но, прежде всего, на анализе реальных намерений, интересов и ведущейся материально-технической подготовке .

​Все эти признаки указывают на стремление США в «переходный период» подойти вплотную к применению самого широкого спектра сил и средств силовой политики, включая военной силы. «Вплотную» – означает попытку использования военной силы против России на отдельных ТВД в региональных конфликтах на Украине, на Кавказе и в Средней Азии. Этому способствует не только наращивание их военной мощи, но и в немалой степени потому, что процесс потери ими контроля над развитием ВПО в мире приобрёл определённое ускорение. Это ускорение может подтолкнуть их к выходу политики США к 2021 году в зону «бифуркации», когда они захотят перейти от силовой политике к военно-силовой . Попытка «решительных» действий против России должна стать сигналом того, что США не допустят выхода развития ВПО из-под их контроля.

Таким образом, в период 2021–2025 года с большой вероятностью ожидается развязывание военных конфликтов и войн.

В силу прежде всего этих обстоятельств,развитие ВПО в мире в «переходный период» будет реализовываться в трех возможных вариантах одного-единственного (наиболее реалистического) военно-силового сценария:

– «оптимистическом», когда военно-силовые элементы не будут доминировать над другими инструментами (не военными) насилия в политике;  

– «реалистическом», когда будет происходить достаточно быстрое усиление доли военных инструментов в общем наборе силовых инструментов политики; 

– или «пессимистическом», когда станут доминировать военные инструменты насилия в зависимости от военно-технической готовности правящих кругов США и их союзников к ведению военных действий, той роли, масштабов и способов использования ими военной силы среди других инструментов насилия , которые представляются им в данный период наименее опасными и наиболее эффективными.

Иными словами, если степень военно-технической готовности к войне у США будет высокая к 2021 году, то они вероятнее всего будут принимать решение об использовании военной силы в разных формах. Если же вероятные ответные действия России или Китая смогут увеличить до неприемлемого риски применен6ия военной силы, то будут использованы не военные инструменты насилия – санкции, кибер-операции, информационно-психологические и когнитивно-идеологические меры. 

Такие варианты сценария периодически становятся известными и регулярно «просчитываются» по заказу Министерства обороны США в различных (нередко альтернативных) организациях, например, в РЭНД-корпорации (RAND), как это было сделано в очередной раз в марте 2019 года (когда был сделан вывод о том, что США понесут огромные потери в случае прямого военного конфликта).

​Таким образом, развитие военно-силовых сценариев ВПО после 2021 года является частью общего развития стратегии западной ЛЧЦ и МО. 

​Как видно из рисунка, к 2021 году США и западная коалиция должны взять под полный контроль развитие МО в мире, что неизбежно предполагает решение следующих наиболее важных и критически рискованных задач :  

​1. Пересмотра отношений в рамках западной военно-политической коалиции в пользу США на двусторонней основе с целью повышения возможностей (политических, военных, экономических, информационных и пр.) использовать в своих интересах не только союзников по НАТО, но и союзников, и партнеров по всей широкой коалиции. Требования повысить военные расходы, консолидирование политики, участия в совместных операциях и т.д. будут до 2021 года возрастать до степени, когда США смогут быть уверены в лояльности своих союзников, численность которых в Европе и в мире должна существенно вырасти. Фактически система союзов и партнерств должна быть трансформирована на основе двусторонних договоренностей из коалиционной, даже союзной, в верхушечно-подчиненную США, которым уже не будет необходимости согласовывать свои действия .В эти же годы США смогут использовать, либо даже дезинтегрировать те союзы, организации и договорённости, которые могут препятствовать этой цели (ТПП, ТАП или ЮНЕСКО, ООН и пр.).

​2. До 2021 года США и их союзники попытаются взять под частный контроль оставшиеся вне их контроля страны и регионы (Иран, КНДР, РФ и др.), либо максимально дестабилизировать в них внутриполитическую ситуацию, внести хаос и лишить их способности к самостоятельной внешней политике. Это будет означать, что государства не смогут оказать организованного сопротивления в будущем.

​3. По отношению к ЛЧЦ и новым центрам силы будет продемонстрирована максимальная способность и готовность применения силовых (прежде всего, не военных – информационных и иных) средств и мер с целью принудить их следовать курсу западной коалиции . Эта политика «силового принуждения» будет максимально близка к политике силового шантажа.

​4. Наконец, по отношению к России, как наиболее актуальному противнику, будет полностью завершена подготовка перехода от силовой политики к военной политике: создана соответствующая военно-техническая база, подготовлены «облачные противники» и союзники, дестабилизирована внутриполитическая ситуация (в том числе с помощью санкций) и т.д.

​Главное для анализа этих вариантов – попытка определения объективными средствами степени их вероятности. Следует понимать, что такой сценарий развития ВПО и отношений с Россией до 2021 года и после этого периода предполагает возможность реализации в нескольких, наиболее вероятных, вариантах. С точки зрения использования военных инструментов насилия среди всего набора силовых инструментов американской внешней политики, это означает, что вероятность реализации того или иного варианта этого сценария будет зависеть от многих факторов и тенденций, в том числе и выходящих за пределы собственного стратегического планирования США, однако роль собственно правящей элиты США в принятии решения об использовании военной силы, нельзя недооценивать. С этой точки зрения можно предположить с высокой степенью вероятности, что: наименее вероятный – «оптимистический» вариант сценария – самый «мягкий» вариант военно-политических отношений, который предполагает, что и после 2021 года силовое противоборство не будет формально и массово переходить границ и превращаться в прямое и открытое вооруженное противостояние. Иными словами, этот вариант допускает продолжение противоборства на уровне 2014–2018 годов. Этот вариант допускает, что США, как и прежде, могут использовать военные и вооруженные инструменты политики в отношении России в ограниченных масштабах и не формально, не публично, сохраняя политические и дипломатические отношения на официальном и низком уровне.

​В «переходный период» наиболее вероятен «реалистический» вариант сценария, – когда военно-силовое противоборство с РФ получит дальнейшее развитие даже по сравнению с 2018 годом и не только в области санкционной политики, но и прямого вооруженного противостояния в отдельных регионах, а именно :

​– во-первых, будет сопровождаться активными действиями экстремистских, террористических и иных организаций при поддержке западных ССО на различных ТВД: прежде всего, юго-западном (украинском), кавказском, среднеазиатском; 

– во-вторых, когда силовое противоборство перерастёт в противоборство на новых ТВД (в киберпространстве, космосе, социальных сетях и пр.); 

– наконец, третий, «пессимистический» вариант, когда силовое противоборство превратится в масштабное военное противоборство на разных ТВД, и на разных уровнях военного конфликта, либо войны, вполне допускается, хотя военно-политические риски его реализации и крайне опасные неизбежные последствия неизбежно будут заставлять относиться к нему с осторожностью .

Во многом решающее значение при выборе того или иного варианта из этого сценария будет иметь политика правящей элиты США, которая в 2016–2019 годы продемонстрировала свою крайнюю агрессивность. Но не только от неё будет зависеть реализация того или иного варианта – реализация того или иного варианта этого сценариябудет зависеть от самых различных внешних факторов, причём не только политических или военных, но и социальных, технологических, информационно-когнитивных и пр., формирующих ВПО. В этом смысле полезно ещё раз вернуться к структуре современной МО и ВПО, проанализировав все основные факторы и тенденции, влияющие на их формирование. В особенности те из них, которые прямо не зависят от правящих кругов США. 

Применительно к возможным решениям правящей элиты США, необходимо помнить, что, учитывая высокую степень риска при использовании прямого вооруженного насилия, военные средства и способы (в особенности массового поражения) будут использованы при следующих условиях:

– при высокой степени гарантии сохранения контроля над эскалацией силового противоборства, когда ситуация не должна выходить из-под политического контроля правящей элиты, т. е. всегда должен присутствовать момент и возможность «сделать шаг назад» в эскалации. Иными словами, в правящей элите США всегда будет присутствовать опасение «автоматической» эскалации военного конфликта и его самостоятельного повышения на новые уровни. Это объясняет, например, крайнюю озабоченность сохранением собственных систем боевого управления, связи и разведки и стремлением в первую очередь уничтожить аналогичные системы вероятного противника, нанести «обезглавливающий» удар; 

– когда приоритет сознательно отдаётся силовым, но не военным инструментам политики (даже при условности их деления, например, в области кибер-операций), когда результат может быть достигнут без массового применения ВС; 

– когда используются в качестве «облачных противников» неформальные акторы, либо союзники по коалиции, а не собственные ВС.

Известно, что при самом лучшемстратегическом планировании остаётся до конца недооцененное влияние двух групп факторов : во-первых, объективных факторов и тенденций, а, во-вторых, субъективных, личностных факторов. 

Так, среди объективных факторов наиболее влиятельным выделяется технологический фактор. Например, среди объективных факторов могут быть следующие пять ведущих, основных, которые окажут неизбежно влияние на развитие политики отдельных ЛЧЦ, центров силы, их коалиций и отдельных государств: 

– развитие технологий; 

– демографические изменения; 

– сдвиги в расстановке экономических сил; 

– изменения в области климата и ресурсов; 

– процессы урбанизации.

Не вполне ясно влияние экологического фактора на развитие ВПО, хотя предположений, в т.ч. футуристических, – множество. Очевидно также, что появление технологий гиперзвука и БЛА откровенно провоцирует государства на ведение военных действий. Не менее провокационны и изменения в соотношении экономической мощи, которые ведут к радикализации не только экономических, но и торговых, и политических отношений: «торговые войны» Д. Трампа в 2018 году с КНР и другими странами прямо провоцируют обострение политических отношений в мире.

Но важны также и субъективные, в особенности информационные и когнитивные особенности, подготовки и принятия политических решений. Так, если речь идёт об информационных технологиях и социальных сетях, то яркие примеры – попытки обвинить Россию во влиянии на выборы в США и Германии, в поддержке радикальных групп и пр. действия в киберпространстве, – стали фоном всей внешней политики США и Запада в 2016–2018 годы. Следует особо отметить, что во всех возможных вариантах предложенного сценария отношений западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ усиливается силовой (в особенности информационный и кибернетический) и военно-прикладной компонент, доля которого среди других средств взаимодействия неуклонно растет. Это хорошо видно даже на краткосрочной динамике отношений США с Россией и КНР в 2018 году. Достаточно привести примеры с регулярными попытками США обвинить российских и китайских хакеров во «взламывании» информационных ресурсов, публикации «специальных» докладов и пр. информационных действиях.

 Информатизация экономики и политической жизни привела к тому, что именно эта тенденция стала отражать прежде всего общую направленность развития МО и ВПО в мире, которую можно коротко охарактеризовать как «эскалацию» информационной политики «силового принуждения» США . Эта силовая политика постепенно легализовалась в политике «новой публичной дипломатии», где собственно политико-дипломатические меры зачастую заменяются информационно-силовыми и даже информационно-военными .

Информационно-силовая политика изменила и свой пространственный охват. В последние два десятилетия отмечается резкий всплеск военных конфликтов низкой и средней интенсивности, которые несут в себе не только потенциальную угрозу перерастания в крупные, глобальные конфликты. Примечательно, что все без исключения международные конфликты и войны последних лет имели перед своим началом фазу «информационных войн». Особенно заметным впервые это стало перед бомбардировкой Югославии, когда США и НАТО создали специальный комитет по информационной подготовке к войне. В дальнейшем эта практика стала принципом действий западной военно-политической коалиции, выделяя следующие подготовительные этапы, которые отчётливо прослеживаются во всех конфликтах США: 

– этап критики правящего режима; 

– этап поддержки недовольных; 

– этап официальной информационно-пропагандистской поддержки;

– этап информационно-политической поддержки (включая международные организации); 

– наконец, этап военно-информационных действий.

Все эти этапы, например, хорошо видны на примере политики США по отношению к Венесуэле и её законному правительству, когда самый последний этап начался с провокаций на границе и нарушении деятельности электрических сетей. 

Это, естественно, отразилось на общем состоянии в мире, когда ВПО стала характеризоваться наличием большого числа постоянно существующих и новых конфликтов и войн. Конфликты «низкой и «средней» интенсивности существенно увеличились в последние годы. Разрастание численности, интенсивности и длительности конфликтов резко увеличилось после 1990 года, когда, как казалось, закончилась холодная война, исчезли идеологические противоречия и мир превратился в «однополярную» структуру, которую полностью контролировали США. Умиротворения и всеобщего благоденствия, как и отказа от политики силы, не произошло. Произошло обратное: господство США усилило напряженность и интенсивность применение военной силы.

Число конфликтов высокой интенсивности растёт медленнее, чем другие конфликты. Военные и экономические риски становятся в XXI веке слишком высоки, а их эффективность – сомнительна. Поэтому, предпочтение отдается «гибридным» войнам – прежде всего, сетевым и сете-центрическим, «proxy», война, когда собственно агрессор скрывается за спиной управляемых им субъектов МО – как государств, так и негосударственных акторов. Кроме того, относительное равновесие военных сил в мире, сложившееся ещё в ХХ веке, оказывало сдерживающее влияние на политику США. Последние войны в Ираке, Афганистане, Сирии, Йемене 2012–2018 годов ясно показывают, что эффективность выше, когда воюют «союзники» западной коалиции. Именно такой подход характерен и для развития конфликта на Украине в 2014–2018 годах. Если бы, допустим в него прямо вмешались ВС США и НАТО, то они получили бы решительный отпор внутри самой Украины, а русофобская политика превратилась бы в антиамериканскую.

Изменение направления в развитии сценариев или их вариантов МО имеет для эволюции ВПО и планов военного строительства в России до 2021 г.очень важное, даже приоритетное значение, ибо отражает коренные изменения не только в фундаментальном характере МО и ВПО, но и в военной организации, военном планировании и военном строительстве. Такие изменения можно отчасти предусмотреть и даже сознательно запланировать, если внимательно анализировать эволюцию развития МО, а также пытаться прогнозировать ее последствия.

Не случайно, что ещё в феврале 2015 года Б. Обама, презентуя конгрессу США новый вариант Стратегии национальной безопасности, подчеркнул смещение акцентов в военной политике страны с сухопутных крупных операций на другие формы использования военной силы: неудачи в военной области потребовали корректив во внешнеполитической стратегии. Это – пример тогокак не только изменения в МО воздействуют на ВПО, но и наоборот – изменения в ВПО и даже конкретной СО влияют на международную обстановку в глобальном масштабе. Д. Трампу потребовалось время, чтобы избавиться от этого «синдрома Б. Обамы» в отношении военной силы.

Необходимо тщательно следить за развитием различных возможных сценариев развития МО и вытекающих из них вариантов ВПО, которые неожиданно могут превратиться в наиболее вероятный сценарий, конкретизированный к отдельной стране. То, что он пока что остается гипотетическим, не должно вводить в заблуждение: смена технологических парадигм, особенно в области информатики и связи, может неожиданно, «вдруг», привести к появлению нового варианта или даже сценария развития ВПО. 

Более того, как показывает история, мы не можем даже категорически точно прогнозировать развитие отношений между государствами с совпадающими стратегическими интересами и с близкими социально-политическими системами. Так, Китай, помогавший Северному Вьетнаму много лет в войне с США, уже через несколько лет напал на своего союзника, развернув полномасштабную войсковую операцию, а бывшие страны Социалистического содружества в течение нескольких лет перешли из категории в течение нескольких лет перешли из категории «союзники» в категорию «противников». Необходимо помнить, что политические «намерения» меняются значительно быстрее чем «интересы», а тем более «потенциалы». 

В этой связи очень важное значение приобретают средства массовой информации, связи и особенно сетевые СМИ, которые способны очень быстро изменить не только политику правящей элиты, но и симпатии общественности. Настолько быстро, что можно говорить о сознательном формировании общественно-политической обстановки и сценария развития МО в достаточно короткие сроки. Это особенно опасно в любой «переходный период», особенно когда происходит смена основных парадигм (как это может произойти в некоторых областях в 2021–2023 годы), потому, что внутриполитическая стабильность, как правило, в этот период минимальна. Достаточно вспомнить всего лишь 1989–1991 годы в СССР.

В этих условиях значение массового и целенаправленного использования СМИ (особенно сетевых) крайне дестабилизирует ситуацию и возможно радикально повлиять на развитие того или иного сценария МО. Так, если о Турции, как о враге, в 2015 году думало не более 1% граждан РФ, то в 2016 году – уже 29%. Если в 2009 году за членство в ЕС выступало 53%, то в 2016 году – только 24%. Эта стремительная динамика свидетельствует об огромных возможностях управлять общественными настроениями и даже симпатиями элиты, которые есть у новой публичной дипломатии.

С точки зрения возможностей новой публичной дипломатии это означает, что их резкое увеличение позволит манипулировать общественным сознанием и превратит СМИ (особенно сетевые) в чрезвычайно эффективное, если ни решающее оружие. Эта тенденция может в еще большей степени обостриться, если массовое использование получат новые сетевые (прежде всего веб 2.0 и веб 3.0) технологии и системы связи, которые сделают сете-центрическую войну с помощью СМИ реальностью .

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Какая в точности парадигма отношений между ЛЧЦ будет доминировать в мире после 2025 года вплоть до 2050 года – прежняя, военно-силовая, или новая, пока еще не известная, – требует внимательного изучения потому, что на этот вопрос сегодня нет и не может быть однозначного ответа. Во всяком случае нельзя исключать вариант, что нарастание военно-силового противоборства почти неизбежно приведет к глобальной войне, после которой всегда наступал мир. Наступит ли такой мир после новой глобальной войны и каким он будет? На этот вопрос мы пока что однозначно ответить не можем, но можем вполне обоснованно допустить, что существующая и вероятная логика военно-силового противоборства (известная парадигма развития ВПО после 2025 года) может привести теоретически, как минимум, к следующим результатам:

- Во-первых, победе одной из коалиций ЛЧЦ – китайской, западной, исламской, индийской или российской в результате глобальной войны с использованием или без применения оружия массового уничтожения (ОМУ);

- Во-вторых, к самоуничтожению всей человеческой цивилизации в результате потери политическими властями контроля над эскалацией военного конфликта или сознательным нежеланием достижения промежуточных договоренностей;

- В-третьих, прекращению военной эскалации еще до уровня глобального конфликта на уровне локальных и региональных конфликтов и конфликтов на отдельных театрах военных действий (ТВД) (например, ближневосточном или среднеазиатском), как это уже случалось в прошлом;

- Наконец, в-четвертых, сохранения военно-силового противостояния на уровне до наступления прямого и масштабного вооруженного противоборства.

Очевидно, что все эти возможные сценарии в той или иной степени вполне реалистичны, хотя, наверное, найдутся и другие, в т.ч. и более оптимистические. Перемены после 2025 года будут сопоставимы с переменами в экономике, технологии и политико-социальном устройстве человечества, происходившие в предыдущие 40–45 лет. 

Достоверный стратегический прогноз сценариев развития МО-ВПО и России после 2025 года, основанный на методах экстраполяции или интрополяции прежних тенденций, явлений и парадигм, маловероятен в силу закономерностей переходного периода, который переживает человечество сегодня. Прежде всего качественных изменений во всех областях человеческой жизнедеятельности, которые неизбежно решительно повлияют на политические, экономические военные отношения между субъектами МО и ВПО.

Этот «переходный период» означает практически полную смену экономических и технологических формаций, социально-политических моделей и базовых ценностей. Но если до 2025 года эти изменения парадигм не имели решающего, масштабного, всеобъемлющего характера, либо их последствия были частично прогнозируемы, то после 2025 года, как ожидается, влияние новых парадигм будет становиться абсолютно решающим, т.е. наступит «фазовый переход» человечества из одного состояния в другое, который приведет к появлению после 2025–2040 годов качественно нового общества, экономики и, как следствие, качественно новой международной обстановки .

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1. Андрианов В.Д., Никонова И.А. др. Стратегическое управление в зарубежных финансовых институтах развития. – М.: Консалтбанкир, 2012. 
2. Афанасьев А. Как рухнут США / Эл. ресурс: «Международные новости». 

16.08.2018 / http://x-true info/72955  

3. Будущее России в глобальной экономике / под общ. ред. И.Ю. Юргенса. – М.: «Экон-Информ», 2015.
4. Выступление начальника Генерального Штаба ВС России В. Герасимова 2 марта 2019 года в Академии Генерального штаба ВС РФ // ИТАР-ТАСС. 2019.02.03.
5. Григорьев М.С., Игнатьев В.С, Магеров В.М. Противодействие террористической пропаганде. – М.: Фонд исследования проблем демократии, 2017. 
6. Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017.
7. Законы истории: Математическое моделирование и прогнозирование мирового и регионального развития / отв. ред. А.В. Коротаев, Ю.В. Зинькина. – М.: Издательство ЛКИ, 2014.
8. Зиновьева Е.С. Цифровая публичная дипломатия как инструмент урегулирования конфликтов / В монографии: Публичная дипломатия: Теория и практика: Научное издание / под ред. М.М. Лебедевой. – М.: Издательство «Аспект Пресс», 2017.
9. Киселёв В. Д., Рязанцев О. Н., Данилкин Ф. А., Губинский А. М. Информационные технологии в оборонно-промышленном комплексе России и стран НАТО. М.: Знание, 2017. 
10. Концепция обоснования перспективного облика силовых компонентов военной организации Российской Федерации / под ред. С. Р. Цырендоржиева. М.: Граница, 2018.
11. Красинский В.В. Международная террористическая организация «Исламское государство»: история, современность: монография. – М.: ИНФРА-М, 2017.
12. Красинский В.В. Экстремистские интернет-ресурсы северокавказского бандподполья / В сб.: Актуальные проблемы противодействия терроризму и экстремизму: тематический сборник / под ред. В.В. Красинского. – М.: 2017. 
13. Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, О.Е. Родионов. – М.: МГИМО-Университет, 2018. 
14. Подберёзкин А.И. Переходный период» развития военно-силовой парадигмы (2019–2025 гг.) 

// Обозреватель– Observer. 2019. № 4

15. Подберёзкин А.И. Переходный период» к военно-силовой парадигме развития сценария военно-политической обстановки (ВПО) в 2018–2025 годы / Эл. ресурс: «Виперсон».2019, 07.03 / www.Viperson.ru
16. Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018.
17. Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке. – М.: МГИМО-Университет, 2018.
18. Подберёзкин А.И., Подберёзкина О.А. Политика санкций как часть политики «силового принуждения» / Обозреватель, 2018. – № 11. 
19. Подберезкин Алексей Иванович. Военно-силовой сценарий продолжения противоборства между ЛЧЦ на новом уровне. Научно-исследовательский центр проблем национальной безопасности. 04.08.2018

Электронный ресурс https://nic-pnb.ru/vojny-konflikty-voennoe-stroitelstvo/voenno-silovoj-stsenarij-prodolzheniya-protivoborstva-mezhdu-lchts-na-novom-urovne/

20. Подберёзкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015. 
21. Подберёзкин А.И. Раздел «Взаимодействие официальной и публичной дипломатии в противодействии угрозам России» / В кн.: Публичная дипломатия: Теория и практика: Научное издание / под ред. М.М. Лебедевой. – М.: «Аспект Пресс», 2017
22. Подберёзкин А.И. Современная военная политика России: учебно-методический комплекс. В 2-х т. – Т. 2. – М.: МГИМО-Университет, 2017. 
23. А.И. Подберезкин Неизбежность переходного периода к военно-силовой парадигме развития сценария МО в 2021–2023 годы . SMIONLINE 27 апреля 2017

Электронный ресурс http://so-l.ru/news/y/2017_04_27_neizbezhnost_perehodnogo_perioda_k_voenn

24. Подберёзкин А.И. Военная сила и политика новой публичной дипломатии // Обозреватель– Observer. 2016. № 12.
25. Подберёзкин А.И. Вероятные сценарии развития международной обстановки. 

– М.: МГИМО-Университет, 2015.

26. Подберёзкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. –169 с.
27. Подберёзкин А.И. Национальный человеческий капитал. – М.: МГИМО. – Т. 3. 2011.
28. Подберёзкин А.И., Жуков А.В. Стратегия «силового принуждения» в условиях сохранения стагнации в России / Информационно-аналитический журнал «Обозреватель», 2018. – № 4 (339). 
29. Подберёзкин А.И., Жуков А.В. Оборона России и стратегическое сдерживание средств и способов стратегического нападения вероятного противника // Вестник МГИМО-Университета. 2018. № 6
30. Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберёзкин (рук. авт. кол.) и др.]. – М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. 
31. Президент РФ В.В. Путин. Указ 3646 от 5 декабря 2016 г. «Об утверждении доктрины информационной безопасности Российской Федерации». 
32. Публичная дипломатия: Теория и практика: Научное издание / под ред. М.М. Лебедевой. – М.: Издательство «Аспект Пресс», 2017.
33. Путин В.В. Послание Президента России Федеральному Собранию РФ. 1 марта 2018 г. 

/ https://cont.ws@89825721067/868792

34. Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2-х т. / под ред. А.И. Подберёзкина. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – Т. 1. Теоретические основы системы анализа, прогноза и планирования внешней и оборонной политики. – 2015. 
35. Узан М., Лисоволик Я. Валдайская записка № 88. Новое глобальное управление: на пути к более устойчивой системе / Эл. ресурс: «Валдайский клуб». 29.06.2018.
36. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М.: АСТ, 2016. 
37. Харрис Ш. Кибервойн@. Пятый театр военных действий. – М.: Альпина нон-фикшин, 2016. 
38. Шапошников Б.М. Мозг армии. – М.: Общество сохранения литературного наследия, 2015. 
39. Шойгу о 30-и кратном росте числа высокоточныхкрылатых ракет / Эл. ресурс: «РБК». 11.03.2019 / https://www.rbc.ru/politics/11/03/2019/5c8630839a79474155 eae6eb?utm_source= yxnews&utm_medium=desktop
40. Fitch отметило устойчивость российской экономикик санкциям США / Эл. ресурс: «ТАСС».Подробнеена РБК: https://www.rbc.ru/economics/18/08/2018/5b7738449a794737af02361
41. Gompert D., Binnendijk H. The Power to Coerce. Cal., RAND, 2016.
42. Nelson R.M. U.S. Sanctions and Russian Economy. Congressional Research Service. February 17, 2017.
43. The National Militаry Strategy of the United States of America 2015. Washington. 2015. June. 
44. Summary of the 2018 National Defense Strategy of The United States of America. – Wash., January 18.

 

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован